Как забрать свою дочь из дома ребёнка, если ее изымают уже в третий раз?

В каких случаях суд может решить, что ребенка следует забрать из семьи?. новости. первый канал

Как забрать свою дочь из дома ребёнка, если ее изымают уже в третий раз?

Страшные цифры приводят социологи: по их данным, в России около 800 тысяч детей-сирот. Причем у 80 % этих ребят живы мамы и папы.

Кто-то отказывается от своих детей сам, но немало и тех, у кого ребенка забирают, чтобы спасти его от побоев и голода. И самое поразительное, что люди, которых лишили родительских прав, не испытывают по этому поводу особых переживаний. Они не только не приходят в интернат навестить своих малышей, но даже не интересуются, как они там живут.

Репортаж Екатерины Качур.

Почему эту ночь 23-летняя Наталья провела не в своей постели, а, неудобно свернувшись, в кресле, она ответить не может. Слишком много выпила накануне. Кто покормил 3 кошек, 2 собак и одну 4-летнюю дочку, тоже не знает. Скорее всего, никто.

По крайней мере, судя по запаху в квартире, гулять животных не выводили давно. А с девочкой – испуганной, забитой Сашенькой, похоже, и вовсе не церемонились.

Ее любимой игрушкой был тощий немытый котенок и колода карт: самые яркие картинки, которые она видела в своей жизни.

Именно этот сказочный мир она и взяла с собой, когда инспекторы по делам несовершеннолетних уводили девочку из квартиры. Не плакала, не кричала, не сопротивлялась. Мать подписалась под своим согласием, и Сашу отправили в детдом. Теперь, если в течение полугода Наталья не будет бороться за ребенка, ее лишат родительских прав.

Как это стало с мамой 12-летнего Алеши, который сейчас находится в одном из детских приютов Москвы.

Алексей, обитатель социального приюта для детей и подростков “Солнцево”: “Я помню, мы с мамой на “чертовом колесе” катались, я был маленьким тогда, в парк ездили, в кинотеатр, в театр. А потому у нее появился какой-то хахаль, и она вместе с ним начала пить. Пошло-поехало, потом они вместе с ним начали меня бить”.

В пьяном угаре отчим бросал в Лешу палки и стеклянные пепельницы. Иногда попадал, а мать на это никак не реагировала.

Даже сейчас, когда Леша приходит ее навестить – а это в приюте приветствуется, мать с ним почти не разговаривает. С друзьями Леша не любит обсуждать эту тему.

Здесь вообще между собой редко говорят о родителях. Зато с родителями часто общается директор приюта. Не всегда получается ласково.

Александр Кардаш, директор социального приюта для детей “Солнцево”: “Если мама злоупотребляет алкоголем, я могу сказать, что ты умрешь на помойке, ты никому не будешь нужна, посмотри на себя в зеркало, на что ты похожа в свои 25 лет!”

Но одной словесной пощечины, как правило, хватает ненадолго. Александр Кардаш уверяет, с мамами и папами нужно работать. Помогать им трудоустроиться, перестать пить, начать следить за своим домом и детьми. Словом, делать все, чтобы восстановить семью.

На маму Кости специалисты потратили 2 года. Когда его со старшим братом забрали в приют, дома царил беспорядок, дети ходили избитые, голодные и пропускали школу. Но Костя это отрицает. Как любой брошенный ребенок, он оправдывает все мамины поступки.

Константин, обитатель социального приюта для детей и подростков “Солнцево”: “Мне было обидно, потому что нас с мамой разлучают”.

Он пытается крепиться, но разговор о матери каждый раз заканчивается слезами. Скоро они будут вместе. Это тот счастливый случай, когда маму восстановили в родительских правах. К сожалению, это происходит нечасто.

Из 36 тысяч случаев лишения родительских прав в истекшем году только 10 % матерей попытались вернуться к детям.

Николай Ермаков, руководитель муниципалитета “Кунцево”, руководитель органа опеки “Кунцево”: “Большинство не стремятся отстаивать, реально отстаивать права. Много может быть криков, шума, пока ребенок еще находится в квартире. А когда он попадает либо в приют, либо у опекуна, все заканчивается”.

Большинство органов опеки во всех городах России сегодня считают лишение родительских прав крайней мерой. Есть более мягкий вариант – ограничение прав. Он хотя бы дает матерям шанс одуматься.

6-летнего Никиту специалисты органов опеки называют Маугли. Он самостоятельно написал главное в жизни слово, а еще год назад его нашли в разрушенной квартире в маленькой детской кроватке. За решетками этой кровати он так и просидел всю свою жизнь.

Не говорил, не ходил, не умел держать ложку. Его мама тяжело переживала уход мужа и смерть собственной матери, умершей от рака. Боязнь заразить этой страшной болезнью ребенка стала для женщины настоящей манией, поэтому все эти годы она не выпускала Никиту даже на пол.

Понимала, что Никита не развивается, подумывала отдать в детдом.

Калистиона Голубь, мать Никиты: “Я представляла такой вариант – какое-то детское учреждение. Но когда встал вопрос, я просто не смогла этого перенести. Состояния своего, что я останусь без ребенка, это был ужас”.

Если мать борется за ребенка, она небезнадежна, решили специалисты и стали помогать этой семье заботой и деньгами. Через год мать пришла в себя, а Никита стал быстро нагонять сверстников. Таких результатов не удалось бы достичь, попади мальчик в приют или детский дом. И это спасенное материнство работники службы опеки считают своей лучшей наградой.

Ведущая: “В каких случаях суд может лишить нерадивых мам и пап родительских прав, и ждет ли какое-то наказание тех, кто издевается над собственными детьми. Об этом нам расскажет руководитель службы помощи несовершеннолетним матерям Марианна Вронская. Здравствуйте, Марианна Игоревна”.

Гость: “Здравствуйте”.

Ведущая: “Скажите, за что, прежде всего, могут лишить родительских прав?”

Гость: “Одна из основных причин – это невнимание к своему ребенку. Отказ ему в содержании, алкоголизм, наркомания, очень важная веская причина для лишения родительских прав”.

Ведущая: “Это делается только через суд?”

Гость: “Решение принимает только суд. Органы опеки и попечительства имеют право, согласно все тому же Семейному кодексу, незамедлительно изъять ребенка из семьи. И в течение 3 дней в таком случае они должны сами возбудить дело в суде и потребовать ограничений или лишения родительских прав”.

Ведущая: “А кто, прежде всего, выступает инициатором этого дела? Могут ли соседи, например, рассказать о том, что, на их взгляд, плохо ведут себя родители?”

Гость: “Это могут быть учебные заведения. Конечно же, приоритет за органами опеки и попечительства. Но, при этом, соседи могут проявить свою инициативу. Они могут обратиться к прокурору, они могут обратиться в тот же суд и в органы опеки”.

Ведущая: “А можно ли лишить родительских прав отца, если он не занимается воспитанием ребенка?”

Гость: “Да, и мне приходилось это рекомендовать. И мать, и ребенок зависят от отца ребенка до тех пор, пока он в полной мере обладает всеми родительскими правами.

Не могут без него или без его разрешения выехать за границу на отдых или на учебу, не может поменять ребенку фамилию в соответствии с фамилией нового мужа и так далее.

Если отец систематически алиментов не платил, то это достаточно веское основание само по себе для того, чтобы лишить родителя родительских прав”.

Ведущая: “А, кстати, если лишают родителей прав, они обязаны платить алименты ребенку?”

Гость: “Да, алименты все равно обязаны платить. Мало того, ребенок продолжает оставаться наследником имущества. То есть, у ребенка все его права остаются.

И даже если ребенок изымается из семьи, то есть он не оставляется с одним из родителей, а, вообще, уходит в сиротское учреждение, то даже в этом случае, помимо полного государственного обеспечения, этот ребенок получает на свою сберкнижку алименты со стороны родителей. Или, если родителей нет в живых, или одного из них нет в живых, пенсию по потери кормильца”.

Ведущая: “А есть еще такая процедура ограничения прав. Что это такое?”

Гость: “Это происходит в тех случаях, когда родители, допустим, не по причине или не по своей вине, не вследствие алкоголизма или наркомании ребенком не занимаются, а вследствие, например, психического заболевания. Или каких-то еще непредвиденных обстоятельств”.

Ведущая: “А если родители ведут себя жестоко, избивают ребенка, кроме такой меры, как лишение прав, какие еще наказания могут быть, меры воздействия на таких людей?”

Гость: “Насилие бывает разным. Не только физическое, но и психическое. И, если ребенка не кормят, не уделяют ему должного внимания, это тоже насилие над ребенком. Есть специальные статьи в Уголовном кодексе, наказание будет более суровым, чем в случае, если неправомерные действия совершены по отношению к взрослому человеку”.

Ведущая: “Спасибо, Марианна Игоревна. Как найти управу на жестоких родителей и помочь детям, которые стали заложниками в собственной семье, нам рассказала руководитель службы помощи несовершеннолетним матерям Марианна Вронская”.

Источник: https://www.1tv.ru/news/2008-10-16/184033-v_kakih_sluchayah_sud_mozhet_reshit_chto_rebenka_sleduet_zabrat_iz_semi

Опека по-норвежски:

Как забрать свою дочь из дома ребёнка, если ее изымают уже в третий раз?

Тим Хьюэлл Би-би-си

История молодой супружеской четы в Норвегии, у которой государство забрало пятерых детей – якобы за жестокое обращение, – вызвала жаркие споры как внутри страны, так и за её пределами по поводу действующей практики защиты прав несовершеннолетних.

Многие люди, в том числе ведущие норвежские специалисты, глубоко возмущены произошедшим и утверждают, что часто работники социальных служб слишком быстро изолируют детей от родителей, без достаточных оснований, особенно если речь идёт о семьях иммигрантов.

Привычный ход жизни Рут и Мариуса был нарушен в ноябре прошлого года, когда однажды, в понедельник, к их дому, расположенному на ферме в удалённой провинции, внезапно подъехали две чёрные машины.

Трое детей – мальчики пяти и двух лет от роду, а с ними и самый младший, трёхмесячный младенец, – в этот момент находились в большой светлой гостиной, окна которой выходят на фьорд.

Рут, как обычно, ждала школьный автобус, который должен был привезти домой их старших дочерей, восьми и десяти лет.

Но в тот понедельник он так и не пришёл. Вместо него Рут увидела два незнакомых автомобиля. Один проехал по дороге мимо, другой свернул на гравийку прямо к ферме, и в дверь дома постучала женщина из местных органов опеки.

Она сообщила, что Рут вызывают на допрос в полицию. А ещё – что вторая машина увезла её дочерей в приют и теперь Рут должна отдать ей и двух старших сыновей, которые отправятся туда же.

На следующий день чёрные машины появились снова. Супруги обрадовались, решив, что вчера произошла какая-то чудовищная ошибка, а теперь их детей привезли им обратно.

Они ошибались. Из машин вышли четверо полицейских, которые забрали последнего ребёнка, трёхмесячного младенца.

Публикация подробностей этой истории привела к волне протестных выступлений по всему миру.

Тысячи людей вышли на демонстрации в поддержку Мариуса и Рут в десятках городов, на четырёх континентах. Участники акций протеста обвиняли норвежскую систему органов опеки (Barnevernet) в похищении детей – не только из этой семьи, но и во многих других подобных случаях.

Однако история Мариуса и Рут не так проста, как представляется многим демонстрантам.

Родителей подозревают в применении к детям телесных наказаний, а это в Норвегии категорически запрещено законом.

Мы сидим в гостиной, уставленной давно заброшенными игрушками. Рут, работающая детской медсестрой, чьи предки жили тут на протяжении нескольких поколений, и Мариус, компьютерщик из Румынии, рассказывая о произошедшем, с трудом сдерживают слёзы.

Рут признаёт, что иногда шлёпала детей, но тут же уточняет: “Не каждый раз, когда они что-то натворили, а так, иногда”.

“Когда их осматривали врачи, на них не нашли никаких следов от избиений, ничего такого – они были в порядке, в полном порядке, – рассказывает она. – Но норвежский закон суров, там чётко, в мельчайших деталях прописано, что любое физическое воздействие запрещено, а мы понятия не имели, что он настолько строг”.

Адвокат супружеской пары не разрешает мне расспросить Мариуса и Рут более подробно, потому что в отношении них по-прежнему ведётся расследование.

Выслушать версию официальных властей тоже невозможно, поскольку сотрудники органов опеки не комментируют индивидуальные случаи, ссылаясь на защиту персональных данных детей.

Это больше похоже на полицейские рейды: первым делом мы должны разобраться, что с вами не такЭйнар Салвесен, психолог

Однако сторонники супружеской пары обеспокоены не только и не столько тем, как у Мариуса и Рут забрали детей, сколько тем, как события разворачивались дальше.

Детей временно распределили в три приёмные семьи: отдельно мальчиков, отдельно девочек, отдельно младенца. На то, чтобы объехать всех детей и пообщаться с ними, – конечно же, под строгим надзором органов опеки, – у Мариуса и Рут уходит восемь часов.

По словам родителей, изначально сотрудники соцслужб обещали им провести встречу, вскоре после того злополучного понедельника, и обсудить условия, на которых им вернут детей. Однако встреча состоялась значительно позже, и цели у неё были совершенно другие.

“К тому времени мы уже обратились к помощи семейного психолога, чтобы быть готовыми исправить любые возможные ошибки, – рассказывает Мариус. – Но на той встрече на наш план даже не захотели смотреть. Собственно, нам заявили, что встречу проводят только для того, чтобы сообщить нам о подаче иска для разлучения нас с детьми уже на постоянной основе”.

Кампания в поддержку супружеской четы особенно сильна на родине Мариуса, в Румынии, а также в евангелических общинах по всему миру, поскольку и он, и его жена – протестанты-пятидесятники.

Правообладатель иллюстрации Alamy

Многие сторонники Мариуса и Рут уверены, что те стали жертвами дискриминации по религиозному и национальному признаку.

Аналогичные масштабные акции протеста проводились и по поводу других семей иммигрантов, из которых норвежские власти насильно забирали детей.

Один случай, в котором была замешана чешская семья, даже привёл к крупному дипломатическому скандалу между Чехией и Норвегией. Чешский президент Милош Земан сравнил действия норвежских органов опеки с поведением нацистов – представители министерства Норвегии по делам детей назвали его слова полным абсурдом, который даже не заслуживает комментариев.

Однако участники акций протеста обращают внимание и на случаи, когда детей изымают и из полностью норвежских семей, без каких-либо адекватных обоснований или попыток найти альтернативное решение проблемы.

Они просто закрывают глаза и говорят, что могут полагаться только на свидетельские показания и заключения людей, работающих на органы опекиИнгве, глава госархива в Бергене

170 ведущих норвежских специалистов по защите прав детей – адвокаты, психологи, соцработники – написали открытое письмо министру по делам детей, а котором Barnevernet описывается как “не справляющаяся со своими обязанностями организация, совершающая очень серьёзные ошибки с далеко идущими последствиями”.

Один из авторов письма, психолог Эйнар Салвесен, говорит об органах опеки так: “Там очень не хватает того, что я бы назвал человеческим фактором. Недостаёт эмпатии, сочувствия, которое создавало бы атмосферу, располагающую к тому, чтобы люди чему-то учились… Это больше похоже на полицейские рейды: первым делом мы должны разобраться, что с вами не так”.

Норвегия традиционно гордится огромными ресурсами, которые страна выделяет для защиты прав детей.

В 1981 году она стала первой страной в мире, где была введена должность детского омбудсмена – независимого чиновника, отвечающего за соблюдение прав ребёнка. С тех эту практику переняли все страны Евросоюза и многие государства за пределами ЕС.

Сотрудники системы органов опеки Barnevernet подчёркивают, что в подавляющем большинстве случаев при подозрении на какие-то нарушения в семье родителей не разлучают с детьми. Наоборот, специалисты социальных служб работают со взрослыми, чтобы сохранить семью.

Однако число детей и подростков, помещённых в Норвегии под опеку, выросло с 2008 по 2013 год в полтора раза. Частично это можно объяснить реакцией на громкую трагедию 2005 года, когда восьмилетний мальчик по имени Кристоффер был до смерти избит своим отчимом.

Сейчас в большинстве рассматриваемых дел нет ни слова о насилии со стороны родителей, алкоголизме или наркотической зависимости. Теперь самая распространённая причина помещения детей под опеку – просто “недостаток родительских навыков”.

Именно так, в двух словах, объяснили причину сотрудники Barnevernet молодому норвежцу Эрику и его жене-китаянке, забирая у них под опеку четырёхмесячную малышку в Бергене.

Image caption Эрик (справа) с отцом Ингве (в центре) и сестрой

На сделанных родителями домашних видеозаписях видно, как девочка лежит в кроватке, явно реагируя на окружающее и отвечая на родительскую заботу.

Однако сотрудники Barnevernet заявили: тот факт, что малышка не смотрит в глаза, и ряд других факторов указывают на то, что у неё серьёзные психологические проблемы.

По словам работников соцслужб, родители не были в состоянии удовлетворить эмоциональные потребности девочки – частично из-за того, что её мать “депрессивна”, а Эрик, как выразился один из сотрудников опеки, “умственно недоразвит”.

Сначала я решил, что наш случай – один на миллион. Такого безумия просто больше не может бытьИнгве, глава госархива в Бергене

При этом у самого Эрика никогда в жизни не диагностировали никаких отклонений, – разве что однажды в детстве отметили небольшой недостаток кратковременной памяти. А саму малышку соцслужбы никогда не обследовали в клинических условиях, чтобы установить, действительно ли у неё имеются какие-либо нарушения и, если так, есть ли в этом хоть какая-то вина родителей.

Буквально за несколько дней до того, как органы опеки начали срочное расследование в отношении этой семьи, девочку осмотрел местный врач и не нашёл никаких отклонений в её развитии.

Однако об этом даже не было упомянуто на судебном слушании, где было утверждено решение забрать малышку под опеку. Более того, по словам дедушки девочки Ингве, семье вообще не дали представить в суде никаких доказательств в свою защиту, чтобы попытаться её вернуть.

Image caption Внучка Ингве (по закону мы не можем показать вам её лицо)

“Мы подготовили огромный отчёт о сильных и слабых сторонах моего сына с точки зрения психологии, но его не упомянули ни одним словом, – рассказывает он. – Они просто закрывают глаза и говорят, что могут полагаться только на свидетельские показания и заключения людей, работающих на органы опеки”.

Вот уже на протяжении нескольких лет Ингве, возглавляющий в Бергене норвежский государственный архив, безуспешно пытается убедить местные власти и отдать внучку под опеку ему и его жене Бенте, профессиональному фотографу.

В прошлом типичный представитель норвежской элиты – на свою должность Ингве был назначен лично королём Норвегии, – теперь он выступает с жёсткой критикой в адрес норвежской системы соцзащиты и охраны прав детей.

“Я жил в полной уверенности, что в Норвегии лучшая в мире система защиты прав ребёнка, – об этом неустанно твердит ООН, – и вдруг я обнаружил, что это не так”, – говорит он.

“Сначала я решил, что наш случай – один на миллион. Такого безумия просто больше не может быть. Но потом, после того как я выступил в связи с этим делом по телевизору, со мной стали связываться другие люди, много людей, которые рассказали мне свои истории, даже похлеще нашей”, – продолжает Ингве.

“Я высокопоставленный госслужащий и по идее должен защищать норвежское государство, и обычно я его защищаю, но тут что-то явно не то”, – заключает он.

Ингве полагает, что поначалу его внучка привлекла внимание социальных служб потому, что с самого рождения за ней частично ухаживала бабушка-китаянка, давая возможность матери ребёнка отдохнуть. Это весьма распространённая практика в Китае, но довольно необычная для Норвегии, и Ингве считает, что это вызвало подозрение со стороны органов опеки.

“Думаю, дело тут в непонимании и невосприятии норвежцами других культур, – говорит он. – У сотрудников Barnevernet собственные представления о норме”.

Когда расследованием этой истории занялись норвежские СМИ, один из журналистов подсчитал, что из семей, в которых мать приехала в Норвегию из-за рубежа, детей забирают в четыре раза чаще, чем у коренных норвежцев.

Родители должны знать законодательство Норвегии и подчиняться ему на территории нашей страны, независимо от своего происхожденияКай-Мортен Тернинг, заместитель министра Норвегии по делам детей

Однако прямых доказательств того, что культурные различия сыграли какую-либо роль в историях с внучкой Ингве или детьми Мариуса и Рут, нет, а норвежские власти категорически отвергают возможность подобной дискриминации.

Заместитель министра по делам детей и вопросам равенства Кай-Мортен Тернинг говорит, что не понимает, почему по всему миру проводятся акции протеста против его страны.

“У нас не так много детей находится под альтернативной опекой, по сравнению, скажем, с другими странами Северной Европы”, – говорит он.

По его словам, после упомянутого выше открытого письма, подписанного 170 специалистами по работе с детьми, в министерстве решили устроить “широкий пересмотр политики социальной защиты детей, чтобы выявить недостатки и принять на вооружение передовой опыт”.

“Мы должны учиться приходить на помощь семьям на более ранних этапах, оказывать им поддержку, потому что задача соцзащиты детей – это именно помощь, и в основном наши сотрудники занимаются как раз тем, что помогают людям стать лучшими родителями”, – поясняет Тернинг.

Он не может комментировать историю Мариуса и Рут – как и любой другой индивидуальный случай, – но на вопрос, действительно ли лёгкие телесные наказания могут послужить достаточной причиной для того, чтобы забрать ребёнка в приют, он отвечает: “У нас есть различные программы для родителей, где их учат обходиться без телесных наказаний… Но родители должны знать законодательство Норвегии и подчиняться ему на территории нашей страны, независимо от своего происхождения”.

На встречах со старшими детьми нам говорят ни в коем случае не показывать грусти, так как это может их расстроить. Поэтому нам приходится сдерживать слёзыРут, мать пятерых детей

https://www.youtube.com/watch?v=2YXLLqdwqD4

Через четыре с лишним месяца, за которые Рут уже привыкла дважды в неделю сцеживать грудное молоко в бутылочку, чтобы отвезти её своему младшему сыну – два часа езды в одну сторону, – на прошлой неделе мальчика ей внезапно вернули.

Однако они не ждут со стороны властей никаких дальнейших действий по поводу остальных четырёх детей – во всяком случае, не раньше, чем пройдёт судебное слушание, намеченное на конец мая.

“Мы хотели бы объяснить детям ситуацию, – говорит Рут, собираясь на очередную встречу под бдительным оком сотрудников соцзащиты, – но мы не можем, потому что нам запрещено обсуждать с ними наше дело”.

“Они даже не знают, с каким трудом мы скрываем наши чувства, – добавляет она. – Потому что на встречах со старшими детьми нам говорят ни в коем случае не показывать грусти, так как это может их расстроить. Поэтому нам приходится сдерживать слёзы – по крайней мере, до тех пор, пока их не выведут за дверь…”

Источник: https://www.bbc.com/russian/international/2016/04/160414_norway_juvenile_controversy

Брошенные дети: дать ли маме второй шанс?

Как забрать свою дочь из дома ребёнка, если ее изымают уже в третий раз?

догадках, что могло подтолкнуть этих девушек к столь жестокому поступку. Наша редакция задалась другим вопросом: а стоит ли возвращать малыша матери, которая уже решилась на страшный шаг – обречь свое чадо на верную гибель?

На этой неделе стало известно, что еще одной горе-мамаше из Уральска, которая в ноябре прошлого года выбросила новорожденного сына на улицу, вернули ребенка. Ему было всего пять дней от роду, при этом женщина завернула его в пакет и оставила на территории одного из гаражных массивов облцентра. Несмотря на это, женщине дали второй шанс.

Журналист и председатель общественного фонда «Улагатты жануя» Марианна Гурина, комментируя этот факт, отметила, что в некоторых случаях женщина действительно получает возможность загладить свою вину. Тем более, пояснила Гурина, генетическую связь между матерью и ее ребенком разорвать практически невозможно.

«Когда приходишь в детский дом, где находятся пятеро детей из одной семьи, и приходит мама, беременная и рядом с ней еще один ребенок, а в руке у нее – одно яблоко, для этих детей оно самое золотое.

Они бросаются к ней на шею и на весь детский дом кричат: «Моя мамочка пришла! Это моя мама!». Вы ничего не сделаете с этим, ведь генетически любая подмена для ребенка может закончиться трагически.

Узнав, что сделала та женщина, я, как мать, была в шоке. Это самый жестокий поступок, который только может быть, и эта женщина должна быть наказана. Но мы не знаем, в каком положении она была. Знаете, гинекологи говорят, когда женщина рожает, она не думает мозгами, она думает плацентой.

Это выражение врачей. Вполне вероятно, что у нее была послеродовая депрессия. Бывает так, что на женщину разом все наваливается: ее любимый бросил, мать ее прокляла, ей некуда пойти, и она делает этот шаг совершенно необдуманно. Потом она понимает, что она сделала.

Как, в принципе, и та девушка, которая бросила своего ребенка в туалет. Нашли эту девушку потому, что она отравилась лекарствами и оказалась в больнице. Умирая, как ей казалось, она рассказала, что сделала. То есть, она уже понимала преступность содеянного.

На самом деле это жесточайший по своей сути поступок.

Что касается 16-летней девушки из села Ушарал, то когда стали разбираться в этой ситуации, оказалось, что девушка даже не знает, от кого был этот ребенок. Она назвала 5-6 фамилий мальчиков, которые были рядом. Воспитывалась она не у родной матери, а у тети.

И, в конечном счете, выяснилось, что совершила этот поступок именно тетя. Она приняла этого ребенка, остановила машину и выбросила его. Мы не знаем, как поступила бы девочка.

Поэтому в том случае, когда суд счел нужным вернуть ребенка, то под пристальным вниманием окружающих, может быть, стоит попробовать дать этой женщине шанс», – отмечает Гурина.

https://www.youtube.com/watch?v=-ZcV1GpwsDA

При этом общественница выделила две главные причины, которые толкают женщин на подобные поступки: отсутствие контакта и взаимопонимания, а также финансовые неурядицы.

«Первое – это неумение, невозможность находить контакт с теми людьми, которые рядом. Это боязнь осуждения. В итоге у женщины нет поддержки со стороны старших. Второе – это неурядицы, связанные с финансированием.

Если бы у этих женщин была какая-то перспектива на квартиру или на хорошую работу, на хорошую зарплату, и они бы понимали, что могут прокормить и вырастить ребенка – может быть, и не совершались бы такие факты. Оправдывать этих женщин я не могу, но и осуждать – тоже. Каждый случай особый. Знаете, в моей практике было такое.

В одном детском доме есть мальчик, которого выбросили в 30-градусный мороз под скамейкой Ботанического бульвара, и он выжил. Ему тогда было всего несколько дней. И когда сейчас я с ним общаюсь, я удивляюсь его силе и его духу. Это очень живучие дети, как и та девочка, которая выжила в туалете.

Они хотят жить, они понимают, что их не хотят видеть и не хотят с ними общаться, но они сильные, и они выживают. У этого мальчишки образ какого-то капитана корабля, он ходит подтянутый, с ремнем, у него начищены ботинки и он хочет быть президентом страны. Он говорит на казахском и на русском совершенно отлично.

Он показывает свои тетради и говорит: «Ну здесь у меня немножко не получается, но я все это догоню. Семья – да я хочу семью, я пойду рано на работу и буду их содержать». У него другая позиция. Эти дети необыкновенно сильные. Это какой-то феномен!», – отметила Марианна Гурина.

По ее словам, для предотвращения подобных случаев должна вестись разъяснительная работа в каждой семье и в каждой школе.

«Необходимо, например, информировать девочек, что есть телефон «150». Так, если тебе плохо, ты можешь по этому телефону позвонить и сказать: «Я не могу назвать себя, но мне очень плохо». И тогда тебе скажут, что у нас есть «Дом матери», у нас есть «Дом надежды», в который сложнее попасть, но можно, и ты оставишь там ребенка на какой-то срок.

У нас есть и «Дом малютки», где тоже можно написать заявление, что через какое-то время ты готова забрать этого ребенка. Что роды происходят бесплатно. Почему-то многие девочки думают, что за родовспоможение нужно будет платить деньги. Нет, это бесплатная процедура.

Что на самом деле есть много хороших людей, которые готовы тебя обнять, прижать, решить твои проблемы, предложить тебе найти ту семью», – добавила Гурина.

Также Гурина отметила необходимость создания бэби-боксов, отметив при этом, что процедура их установки и функционирования весьма дорогостоящая. Однако для коренного перелома в этой ситуации, по мнению общественницы, должно произойти и изменение законодательства РК.

«Мы же не будем бэби-боксы на каждом углу ставить, чтобы женщина туда могла сбросить ребенка. Вообще нам нужно менять законодательство, так как органы опеки не справляются со своими функциями. Их мало, они не детей защищают, а интересы государства. Поэтому важно, чтобы были новые законы, которые помогали бы гражданскому сектору участвовать в этом процессе.

Например, помогать найти новую семью ребенку, которая бы помогала беременной до родов, а потом составлялись бы необходимые юридические документы, согласно которым женщина соглашается отдать своего ребенка в эту семью, и на этом процесс их общения заканчивался бы.

И ребенок с первого момента (а не с того, как он будет находиться в «Доме малютки», а его мать будут искать, а потом судиться) будет у груди матери», – считает Гурина.

Между тем, председатель Объединения юридических лиц (ОЮЛ) «Союза кризисных центров РК» Зульфия Байсакова имеет свою точку зрения на этот счет. По ее словам, органы опеки должны предельно внимательно проверять условия жизни родителей, которым предполагается вернуть ребенка.

«Органы, которые в первый раз изъяли ребенка у матери или где-то нашли его, должны провести большое обследование на предмет того, можно ли возвращать ребенка тому или иному родителю. Мало ли, может быть, женщина была в состоянии аффекта, оставила ребенка, или он потерялся, и она в розыск подавала и так далее. Это один момент.

Второй – когда родители преднамеренно оставляют ребенка, и потом этот ребенок кем-то либо усыновляется, либо остается в государственных учреждениях, а затем его пытаются вернуть.

В этих случаях у нас хорошо должны работать органы опеки и попечительства, которые должны иметь профессиональные навыки, знания, чтобы можно было четко представить – могут ли эти люди стать потенциальными родителями, то есть не только биологическими», – считает Байсакова.

https://www.youtube.com/watch?v=POQR5uOtZ5Y

Как отмечает Зульфия Байсакова, именно на этой стадии в казахстанской практике и вскрывается ряд проблем, которые зачастую не позволяют выносить объективные решения по поводу того, оставить ребенка в семье или нет.

«С этой точки зрения у нас в Казахстане большие проблемы. Ребенка либо изымают, и никто не работает с семьей, которая, возможно, хотела бы оставить у себя ребенка, но имеет какие-то пристрастия – например, алкогольную зависимость. Мы же никому не помогаем вылечиться от алкогольной зависимости. Тогда хотят родители или не хотят, на них давят и они отдают этого ребенка.

Либо у нас начинают считать, что каждый ребенок должен жить в семье. При этом у нас нет никаких мониторинговых данных, которые бы позволили оценить, насколько комфортно чувствует себя ребенок в той семье, куда его вернули, вообще, может ли он там жить. Кроме того, человек, который был готов отказаться в первый раз от ребенка, может точно так же поступить и второй раз.

С ним никто не проводит работу по психологическому восстановлению, по изменению отношения к детям вообще. Нужно провести медико-социальное обследование этого человека. Если мы не начнем развивать социально-психологическую поддержку семьи, мы придем еще к худшим результатам.

На мой взгляд, это самый кардинальный выход из сложившейся ситуации в Казахстане», – сказала Байсакова. 

Источник фото: inforeactor.ru.

 Не оставляй меня, мама!

Брошенные дети ждут своих наставников!

Они учат детей-сирот принимать решения и делать выбор

Как можно и как нельзя называть детей в Казахстане?

Дважды отказники: почему усыновленных детей возвращают в детдом

Названы опасные ошибки в воспитании детей

Шесть опасных мифов о приемных детях

Источник: https://www.ktk.kz/ru/blog/article/2016/02/11/66896/

На что имеют право сотрудники опеки? Из-за чего они могут забрать детей? Отвечает президент благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елена Альшанская

Как забрать свою дочь из дома ребёнка, если ее изымают уже в третий раз?

Многие родители подвержены фобии, связанной с органами опеки: придут люди, увидят, что на полу грязно, найдут синяк у ребенка и заберут его в детский дом. «Медуза» попросила президента фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елену Альшанскую рассказать, на что имеют право сотрудники опеки и какими критериями они руководствуются, когда приходят в семью.

Вообще закон предполагает только один вариант «отобрания» ребенка из семьи не по решению суда. Это 77-я статья Семейного кодекса, в которой описывается процедура «отобрания ребенка при непосредственной угрозе его жизни или здоровью».

Только нигде вообще, ни в каком месте не раскрывается, что называется «непосредственная угроза жизни и здоровью». Это решение полностью отдают на усмотрение органов. И в чем они эту угрозу усмотрят — их личное дело.

 Но главное, если все же отобрание происходит, они должны соблюсти три условия. Составить акт об отобрании — подписанный главой муниципалитета. В трехдневный срок — уведомить прокуратуру. И в семидневный срок подать в суд на лишение либо ограничение прав родителей.

То есть эта процедура вообще пути назад для ребенка в семью не предусматривает.

Если сотрудникам опеки непонятно, есть непосредственная угроза или нет, но при этом у них есть какие-то опасения, они ищут варианты, как ребенка забрать, обойдя применение этой статьи.

 Также на поиски обходных путей очень мотивирует необходимость за семь дней собрать документы, доказывающие, что надо семью лишать или ограничивать в правах.

 И мороки много очень, и не всегда сразу можно определить — а правда за семь дней надо будет без вариантов уже требовать их права приостановить? Вообще, никогда невозможно это определить навскидку и сразу, на самом деле.

Как обходится 77-я статья? Например, привлекается полиция, и она составляет акт о безнадзорности — то есть об обнаружении безнадзорного ребенка. Хотя на самом деле ребенка могли обнаружить у родителей дома, с теми же самыми родителями, стоящими рядом. Говорить о безнадзорности в этом смысле невозможно.

Но закон о профилактике беспризорности и безнадзорности и внутренние порядки позволяют МВД очень широко трактовать понятие безнадзорности — они могут считать безнадзорностью неспособность родителей контролировать ребенка.

Полицейские могут сказать, что родители не заметили каких-то проблем в поведении и здоровье ребенка или не уделяют ему достаточно внимания — значит, они не контролируют его поведение в рамках этого закона. Так что мы можем составить акт о безнадзорности и ребенка забрать.

Это не просто притянуто за уши, это перепритянуто за уши, но большая часть отобраний происходит не по 77-й статье. Почему полиция не возражает и не протестует против такого использования органами опеки? Мне кажется, во-первых, некоторые и правда считают, что безнадзорность — понятия такое широкое.

Но скорее тут вопрос о «страшно недобдеть», а если и правда с ребенком что-то случится завтра? Ты уйдешь, а с ним что-то случится? И ответственность за это на себя брать страшно, и есть статья — за халатность.

Второй, тоже очень распространенный вариант — это добровольно-принудительное заявление о размещении ребенка в приют или детский дом, которое родители пишут под давлением или угрозой лишения прав. Или им обещают, что так намного проще будет потом ребенка вернуть без лишней мороки. Сам сдал — сам забрал.

Самое удивительное и парадоксальное, что иногда получается, что, выбирая другие форматы, органы опеки и полиция действуют в интересах семьи и детей.

Потому что, если бы они все-таки делали акт об отобрании, они бы отрезали себе все пути отступления — дальше по закону они обязаны обращаться в суд для лишения или ограничения родительских прав. И никаких других действий им не приписывается.

А если они не составляют акт об отобрании, то есть всевозможные варианты, вплоть до того что через несколько дней возвращают детей домой, разобравшись с той же «безнадзорностью». Вроде «родители обнаружились, все замечательно, возвращаем».

Опека никогда не приходит ни с того ни с сего. Никаких рейдов по квартирам они не производят. Визит опеки, как правило, следует после какой-то жалобы — например, от врача в поликлинике или от учителя.

Еще с советских времен есть порядок: если врачи видят у ребенка травмы и подозревают, что тот мог получить их в результате каких-то преступных действий, он обязан сообщить в органы опеки.

Или, например, ребенок приносит в школу вшей, это всем надоедает, и школа начинает звонить в опеку, чтоб они приняли там какие-то меры — либо чтобы ребенок перестал ходить в эту школу, либо там родителей научили мыть ему голову. И опека обязана на каждый такой сигнал как-то прореагировать.

Формально никаких вариантов, четких инструкций, как реагировать на тот или иной сигнал, нет. В законе не прописаны механизмы, по которым они должны действовать в ситуациях разной степени сложности.

Скажем, если дело во вшах, стоило бы, например, предложить школьной медсестре провести беседу с родителями на тему обработки головы. А если речь о каком-то серьезном преступлении — ехать на место вместе с полицией.

Но сейчас на практике заложен только один вариант реакции: «выход в семью».

О своем визите опека обычно предупреждает — им ведь нет резона приходить, если дома никого нет, и тратить на это свой рабочий день. Но бывает, что не предупреждают. Например, если у них нет контактов семьи. Или просто не посчитали нужным. Или есть подозрение, что преступление совершается прямо сейчас. Тогда выходят, конечно, с полицией.

Поведение сотрудников опеки в семье никак не регламентировано — у них нет правил, как, например, коммуницировать с людьми, надо ли здороваться, представляться, вежливо себя вести.

Нигде не прописано, имеет ли сотрудник право, войдя в чужой дом, лезть в холодильник и проверять, какие там продукты.

С какого такого перепугу, собственно говоря, люди это будут делать? Тем более что холодильник точно не является источником чего бы то ни было, что можно назвать угрозой жизни и здоровью.

Почему это происходит и при чем тут холодильник? Представьте себя на месте этих сотрудников. У вас написано, что вы должны на глазок определить непосредственную угрозу жизни и здоровью ребенка.

Вы не обучались специально работе с определением насилия, не знаток детско-родительских отношений, социальной работы в семье в кризисе, определения зоны рисков развития ребенка. И обычно для решения всех этих задач уж точно нужен не один визит, а намного больше времени.

 Вы обычная женщина с педагогическим в лучшем случае — или юридическим образованием. Вот вы вошли в квартиру. Вы должны каким-то образом за один получасовой (в среднем) визит понять, есть ли непосредственная угроза жизни и здоровью ребенка или нет.

Понятно, что вряд ли в тот момент, когда вы туда вошли, кто-то будет лупить ребенка сковородкой по голове или его насиловать прямо при вас. Понятно, что вы на самом деле не можете определить вообще никакой угрозы по тому, что вы видите, впервые войдя в дом.

У вас нет обязательств привести специалиста, который проведет психолого-педагогическую экспертизу, поговорит с ребенком, с родителями, понаблюдает за коммуникацией, ничего этого у вас нет и времени на это тоже. Вам нужно каким-то образом принять правильное решение очень быстро.

И совершенно естественным образом выработалась такая ситуация, что люди начинают смотреть на какие-то внешние, очевидные факторы. Вы не понимаете, что смотреть, и идете просто по каким-то очевидным для вас вещам, простым: грязь и чистота, еда есть — еды нет, дети побитые — не побитые, чистые — грязные.

То есть по каким-то абсолютно очевидным вещам: у них есть кровать — или им вообще спать негде, и валяется циновка на полу, то есть вы смотрите на признаки, которые на самом деле очень часто вообще ни о чем не говорят.

Но при этом вы поставлены в ситуацию, когда вы должны принять судьбоносное решение в отсутствие процедур, закрепленных экспертиз, специалистов, вот просто на глазок и сами.

Пустые бутылки под столом? Да. Значит, есть вероятность, что здесь живут алкоголики. Еды в холодильнике нет? Значит, есть вероятность, что детям нечего есть и их морят голодом.

При этом в большинстве случаев все-таки сотрудники органов опеки склонны совершенно нормально воспринимать ситуацию в семье, благоприятно. Но у них есть, конечно, какие-то маркеры, на которые они могут вестись, на те же бутылки из-под алкоголя например.

Риск ошибки при такой вот непрофессиональной системе однозначно есть. Но вообще эти сотрудники — обычные люди, а не какие-то специальные детоненавистники, просто у них жуткая ответственность и нулевой профессиональный инструмент и возможности.

И при этом огромные полномочия и задачи, которые требуют очень быстрого принятия решений. Все это вкупе и дает время от времени сбой.

Если говорить о зоне риска, то, конечно, в процентном отношении забирают больше детей из семей, где родители зависимы от алкоголя или наркотиков, сильно маргинализированы. В качестве примера: мама одиночка, у нее трое детей, ее мама (то есть бабушка детей) была алкогольно зависимой, но вот сама она не пьет.

Уже не пьет, был период в молодости, но довольно долго не пьет. И живут они в условиях, которые любой человек назвал бы антисанитарными. То есть очень-очень грязно, вонь и мусор, тараканы, крысы бегают (первый этаж).

Туда входит специалист органа опеки, обычный человек, ему дурно от того, в каких условиях живут дети, и он считает, что он должен их спасти из этих условий.

И вот эти антисанитарные условия — это одна из таких довольно распространенных причин отобрания детей. Но внутри этой грязной квартиры у родителей и детей складывались очень хорошие, человеческие отношения. Но они не умели держать вот эту часть своей жизни в порядке.

По разным причинам — по причине отсутствия у мамы этого опыта, она тоже выросла в этой же квартире, в таких же условиях, по причине того, что есть какие-то особенности личности, отсутствия знаний и навыков.

Конечно, очень редко бывает так, что опека забирает ребенка просто вообще без повода или вот таких вот «видимых» маркеров, которые показались сотрудникам опеки или полиции значимыми. 

в СМИ и обыденное мнение большинства на эту тему как будто делят семьи на две части. На одном краю находятся совершенно маргинальные семьи в духе «треш-угар-ужас», где родители варят «винт», а младенцы ползают рядом, собирая шприцы по полу.

А на другом краю — идеальная картинка: семья, сидящая за столиком, детишки в прекрасных платьях, все улыбаются, елочка горит. И в нашем сознании все выглядит так: опека обязана забирать детей у маргиналов, а она зачем-то заходит в образцовые семьи и забирает детей оттуда.

На самом деле основная масса случаев находится между этими двумя крайностями. И конечно, ситуаций, когда вообще никакого повода не было, но забрали детей, я практически не знаю. То есть знаю всего пару таких случаев, когда и внешних маркеров очевидных не было, — но всегда это была дележка детей между разводящимися родителями.

А вот чтобы без этого — не знаю. Всегда есть какой-то очевидный повод. Но наличие повода совсем не значит, что надо было отбирать детей.

В этом-то все и дело. Что на сегодня закон не предусматривает для процедуры отобрания обратного пути домой. А в рамках разбора случаев не дает четкого инструмента в руки специалистам (и это главное!), чтобы не на глазок определить экстренность ситуации, непосредственность угрозы.

И даже тут всегда могут быть варианты. Может, ребенка к бабушке пока отвести. Или вместе с мамой разместить в кризисный центр на время. Или совсем уж мечта — не ребенка забирать в приют из семьи, где агрессор один из родителей, а этого агрессора — удалять из семьи.

Почему ребенок становится зачастую дважды жертвой?

Надо менять законодательство. Чтобы не перестраховываться, не принимать решения на глазок. Чтобы мы могли защищать ребенка (а это обязательно надо делать), не травмируя его лишний раз ради этой защиты.

Записал Александр Борзенко

Источник: https://meduza.io/feature/2017/01/26/na-chto-imeyut-pravo-sotrudniki-opeki-iz-za-chego-oni-mogut-zabrat-detey

Юр-защита online
Добавить комментарий